вторник, 16 июня 2026 г.

В музее Владимира Высоцкого сыграли "Шутки в глухомани" Игоря Муренко

 

 


На сцене Музея Владимира Высоцкого показали спектакль по пьесе новосибирского автора Игоря Муренко "Шутки в глухомани". 

В тот единственный вечер, когда актеры начали играть в 22.00, ночной Москвы не побоялись наш замечательный художник Сергей Бархин и его жена, известная актриса Елена Козелькова, которые пришли полюбопытствовать на театрик из провинции. 

После они сказали не просто дежурные слова, им спектакль и вправду понравился: Бархин порадовался, что актеры не задушены режиссурой, а режиссура не погибает от претензий завоевать мир; Елене Козельковой понравилось, что спектакль, при всей своей кажущейся лубочной простоте, отмечен изяществом и сложностью формы.




ПИР НА ПОМИНКАХ

Комедия почвенного русского абсурда начинается "весело" - с вести о смерти младшего сына старухи матери. Затем долгие похороны оказываются розыгрышем, хотя все приметы печального церемониала налицо: гроб, венок, а потом и покойничек. Если бы усопший действительно усоп, а близкие родственники в тоске по празднику использовали бы и этот повод, тогда глухомань драматурга Муренко обрела бы испанский колорит мрачного карнавала в стиле Гойи пополам с "Чинзано" Людмилы Петрушевской. В результате бы получился "коктейль Молотова".


Но, к счастью, усопший не усоп, и потому комедия положений, интригой которой управляет розыгрыш, доведена Сергеем Афанасьевым до виртуозной игры режиссера с пьесой. Здесь один розыгрыш наезжает на другой, а чехарда происшествий-"шуток" сводится к нескольким отнюдь не комедийным, но и не трагическим, а глубоко лирическим событиям: каждый хочет быть любимым, как его любили в детстве. А вот умру, тогда маме меня станет жалко. "А вот умру, так посмотрю, как меня жена любит", - так рассуждает псевдопокойник Санька, которому кажется, что его мало любят, и оттого залезает в гроб, чтобы полюбопытствовать, как будут убиваться близкие.


Каждый хочет теплого очага, домашнего стола. Становится ясно, почему залетный гость, известный актер из Москвы, столь прожорлив, никакой это не Стручков, то самозванец из психушки. Ему захотелось "домашнего", скажет он настигшим его в морозную ночь санитару и врачу, кстати, не меньше больного оголодавшим.


Нет никакой полюбовницы и у старшего брата, письма которой обнаружила его жена. Все это затеял малахольный внучок, чтобы все семейство заставить собраться и через возможную потерю ощутить счастье обладания настоящим: не завтра или вчера, а здесь и сейчас.


По сути, перед нами играется лубочная притча. Кстати, декорации к спектаклю укладываются в несколько сумок. Гроб театр заказывает на месте гастролей, и сибиряков удивила столичная ритуальная дороговизна.



На сцене - все приметы деревенской избы: домотканые половики, кровать, полати, семейная портретная фотография, искаженная ретушью; сени, обозначенные все теми же ручными дорожками, которые, словно ширмы в детском кукольном театре, то и дело оставляют в поле видимости то головы шествующих трагических вестников из города, то ожившего покойника Саньку, который отлучается по нужде из своего добровольного заточения, и т.д. Вся эта кутерьма - тоска по детству, в котором нас баловали, холили и лелеяли, здесь нет плохих и хороших, достойных и недостойных, положительных и отрицательных, умных и глупых. То все люди, забывшие про подлинные праздники души, тоскующие по нежности и любви. Они забавны, смешны и трогательны в малых желаниях, без которых жизнь, впрочем, не жизнь, а человек не вполне человек.


Быть может, оттого для актеров их персонажи, словно детские игрушки, которые они, уже повзрослевшие и постаревшие, перебирают в своем заветном ящике, или актеры, словно родные, что рассматривают своих героев в старом семейном альбоме с любительскими фотографиями, с которых глядят на нас беззащитные перед улыбкой вечности лица, запечатленные благоговейной рукой наивного фотографа-любителя, с модой, успевшей стать сразу смешной и оттого милой и трогательной.


Вот появляются городские Николай (Н.Соловьев) и Вера (Ирина Денисова). В городской паре тем больше заметно сельское прошлое, чем тщательнее они стараются его скрыть. У Веры отчаянный парик, прикрытый мохеровым шарфом, "гармонирует" с тренировочными брюками. При ней - забитый тощий муж. Только вышли эти два актера на сцену, еще ни слова не произнесли, а ты уже знаешь их героев, видел в вагонах электричек, в сельпо, на пригородных вокзалах. Такой вот неравный брак, в котором Клеопатра предместья, мечтавшая о полковнике, подцепила никудышного мужичонку и облагодетельствовала собой. Николай похож на некормленую дворняжку, которая готова при любой возможности увильнуть к миске. Николаю, правда, нужно другое подкрепление, сорокаградусное. Вера начеку - будут поминки. Ящик доставленной водки Николай не выпускает из рук до тех пор, пока не сядут за стол.


Накануне спектакля актеры по блату предупреждали: "Садись в первый ряд".


Но вот финальная сцена спектакля - все недоразумения разрешились: поминки не состоялись, а ящик водки "киснет". Нет русского карнавала без застолья с водочкой. Из левой кулисы вытаскивают в радостном предвкушении на сцену стол, накрытый белой скатертью, который похож на линию горизонта без начала и без конца. Его выдвигают и выдвигают. Если бы не стенка, то, кажется, за этим столом могли бы усесться не только обитатели глухомани, но и весь Новосибирск. Отлаженные, отработанные движения, которые не снились самым отчаянным жонглерам в цирке! Мужской состав протанцовывает ритуал выноса ящика в огненной водой. Здесь пошла кода в исполнении суперпрофессионалов.


Один короткими шажками, задним ходом движется с ящиком водки вдоль стола. Хоть бы раз споткнулся! Другой достает и резво, звонко расставляет бутылки, третий в такт и тональность двум первым звучно ставит граненые стаканчики. Все действия по разносу алкоголя отмечены истинным ансамблем подлинных опытных артистов своего дела. Ни одного сбоя, ни одной заминки. Быстро, легко. Мейерхольд бы сказал: "allegro". Все уселись за этим бесконечным столом, натуральные пельмени, что стряпали по-Станиславскому весь спектакль, только-только сброшенные с дуршлага, в облаках пара мечутся хозяйкой на стол. Все запели, хорошо запели, и то ли зал перенесся в глухомань, то ли глухомань вдруг в мгновение ока оказалась раем. Этот стол, который, казалось бы, четко разграничил пространство сцены и зала, напротив, объединил актеров и зрителей в единое пространство, все мы в финале как бы уселись за один стол. Только кто-то из зрителей-счастливчиков очутился в первом, а кто-то в самом последнем ряду. Но актеры охватили, кажется, всех, кто захотел поучаствовать в застолье.


Меня не обнес Коля Соловьев: подмигнув, он гордо протянул посаженный на острие вилки пельмешек да пятьдесят граммов. Обещание свое выполнил. Впрочем, то был не столько Коля Соловьев, сколько его тезка, герой Николай, маленький добрый мужичонка, душа которого тоскует по праздникам в глухомани, как тоскует она и у зрителя. Ведь только театру подвластно преобразить будни в праздник, глухомань - в рай детства, где всем тепло, хорошо, счастливо и весело и грустно, потому что за карнавалом полагается Пост, за праздниками следуют будни. А таких театральных праздников, которые случаются в новосибирском театре, в нашей жизни и того меньше.
взято здесь http://volgota.com/ru/node/310

Для справки: 



Игорь Муренко

Игорь Муренко

Пьесы Игоря Муренко можно почитать здесь: